Сказать, что в Черногорию мы поехали спасать брак, я бы не решился. Но уже прошелся над местом нашего сосуществования вопросительный фён сомнений. Ещё не терзал вопрос – что дальше. Но уже короче стали фразы, не восхищали вечера. Я утратил способность к аллегориям и стал перечитывать античную драматургию. Жена купила длинный халат и в нем мыла посуду. Эта поездка не могла исправить ошибок, совершенных за эти годы, ошибок незначительных, но многочисленных. Так что на неё мы вряд ли рассчитывали. И я уже не был уверен, что мы вообще можем на что-то рассчитывать…
Трансфер не впечатлил. Час мы добирались до Ульциня, а водитель попался из разговорчивых. Видимо, следовал инструкции. Всю дорогу он читал какую-то лекцию. То и дело звучала странная фраза «донки хота». Через полчаса у меня заболела голова.
– Его английский ужасен, – не выдержал я.
– Он говорит на черногорском, – отозвалась жена. – Говорит, в Ульцине пираты держали в плену Сервантеса.
– В нашем отеле, разумеется?
– Человек старается. Сделай хотя бы вид.
Я сделал вид. Водитель, бросив на меня взгляд, замолчал. Так я избежал рассказа о черногорском происхождении Дульсинеи Тобосской. У каждой неизвестной местности своя великая история.
По приезде я окинул взглядом местность. Отель как отель, похож на крепость. Номер как номер. Жена потребовала обещание не пить до возвращения в Россию. Я легко поклялся и на следующее утро познал гнев божий: у меня заболел зуб. На ресепшн при помощи горничной удалось выяснить, что стоматолог в Ульцине есть, и меня сейчас к нему отвезут…
Стоматологический кабинет напоминал парикмахерскую. Солнцем нагретое странной формы кресло стояло прямо напротив окна. В углу открытый металлический шкаф, в котором висели странная кожаная сбруя и плеть. Словом, стоматология.
Доктор изучил мой ротовой аппарат, после чего долго слушал меня, согласно кивая. Когда я закончил, он зарядил чем-то шприц и, держа его как бокал, чувственно произнес тост на каком-то языке. С этого момента мне стало ясно, что он не понимает, что и где у меня болит, а я не представляю, от чего он меня будет лечить. Потом мы немного поболтали каждый о своем, и он приступил.
Последний раз такую боль я испытывал, когда ломал мизинец. Сначала раздался треск, словно рядом с моим ухом переломили карандаш, потом что-то застучало в плевательнице. Пошарив языком во рту, я обнаружил осколок скалы.
– И что дальше? – одичав, поинтересовался я.
– Не знамо, – признался доктор. – Велико нагноено.
Листающий журнал портье поднялся со стула и вернул меня в отель. На ресепшн я ещё раз попытался выяснить, к кому меня возили, поскольку кресло напоминало гинекологическое. Девочки переполошились и стали звонить хозяину гостиницы…
Йован появился через минуту и официант принес бутылку белого вина. Жена в номере дожидалась моего возвращения от стоматолога…
– Сейчас мы поедем к настоящему доктору, – пообещал Йован, вынимая из кармана телефон. – Меня не было, поэтому тебя по ошибке отвезли к этому… – и здесь Йован произнес слово, которое упоминается только на мальчишниках и то под утро.
Я поддерживал щеку рукой и наблюдал, как Йован разговаривает по телефону. Таким взглядом смотрят в доменную печь или на расписание поездов. Йован говорил, как разговаривают все черногорцы – рисуя свободной рукой прямо перед собой картину. Говорил, говорил, а меня вдруг пронзила жалость…
Не к ней, не к себе, а к миру, который был так трепетно и нежно нами создан. К этому миру с его традициями, забавными и подчас нелепыми ритуалами, привычками, – так стало его жаль, что где-то у позвоночника, между лопаток, я почувствовал скулящую, как щенок, боль...
Последний год я был уверен, что только чувство долга мешает ей уйти. Чувство ответственности за мужчину, который не умеет платить по счетам, который даже не знает, сколько у него денег – её останавливало. Время сотворило со мной худшее, что могло сотворить с мужчиной – я ушел в себя и позабыл вернуться. Так выглядит тяжелый, утративший лаковую поверхность письменный стол, на котором написан увлекательный роман. И теперь этот роман зачитан, из него выдраны страницы, переплет прохудился… Она снова и снова садилась за этот стол, чтобы сочинить если уж не новую книгу, то хотя бы продолжение старой, но не могла теперь написать и строчки. Герой её романа растерял особенности, составляющие сюжеты любовных историй. Я стал ей неинтересен и послушно привык к этой роли, с каждой новой осенью всё больше ощущая себя виновным за то, что всё это время она могла прожить иначе. Иначе чувствовать, иначе жертвовать, ярче любить и быть любимой…
Вскоре мы засобирались. Йован был настолько участлив, что мне было неловко. Казалось, отель стоит здесь уже несколько веков, и все время до моего приезда здесь царствовал покой. По утрам в саду гуляли нимфы и срывали цветы, роняя с них пыльцу. Соловьи вечерами распевали серенады. Где-то далеко, едва слышно – уж не на том ли берегу Адриатического моря? – звучало фортепиано, это был Шопен, кажется. А тут я со своим нагноено...
Я хотел бы рассказать о дымке на виноградных гроздьях в саду моего отеля. О трогательном прикосновении губ небосвода к зеркалу моря… О незнакомых, но приятных и зарождающих волнующие мысли запахах на улицах … Но скутер мотало по дороге, и каска била меня по ушам.
На одном из светофоров Йован вдруг выехал на встречную полосу, перегородив дорогу «геленвагену», заглушил моторчик и спешился. Как я и предполагал, из джипа вышел мрачный тип с трицепсами, которые привели бы в восторг офицеров антидопингового агентства.
– Это Милош, – сообщил мне Йован.
Около пяти минут он рассказывал Милошу, как мне удаляли зуб. Я так думаю, что об этом. Милош долго и выразительно цокал языком и ощупывал меня взглядами, какими обычно ощупывают знакомого, вернувшегося с похорон родственника.
– Он знает человека, который знает доктора, который хорошо лечит зубы, – вселил в меня надежду Йован.
Мы сели каждый на своё, после чего «геленваген» развернулся и мы последовали за ним. У магазина золотых изделий мы остановились и вошли внутрь. Хозяин обнял каждого, поцеловал, меня тоже.
– Кто это? – спросил я Йована.
– Зоран, хороший человек. Он знает, где найти доктора.
Зоран запер дверь магазина, перевернув на ней табличку так, чтобы closed оказалось снаружи. После чего мы направились в пещеру Али-Бабы. Столько золота в помещении без сигнализации я видел только в фильмах про Джека Воробья. Лавка одновременно являлась и квартирой, что встречается в Черногории, как после я понял, часто, если не повсеместно.
Ковер был мягкий, огромный и яркий. Мы сели на него, и тут же появились две бутылки белого вина. Когда мы их за разговором выпили, жена хозяина принесла ещё две. Всё это время Йован и Милош, перебивая друг друга и споря, рассказывали Зорану, как стоматолог сломал мне зуб. Я так думаю, что об этом. Молодое вино Зорана воссоединилось в круговороте с выпитым в отеле рислингом, я пленительно обмяк. Хотелось лечь в ковер и наблюдать за всеми лежа, поглядывая из-за ворса как из-за травы. Но тут все неожиданно встали.
– Мы сейчас едем к человеку, который знаком с хорошим доктором, – сказал мне Йован.
– Вроде, с человеком, который знает хорошего доктора, был знаком Милош? - попытался выяснить я.
– Там, понимаешь, туда-сюда габим вышло… Человек у сёмур маленько, мы сейчас на другого выйдем, тот ещё лучше.
Через минуту по дороге ехал малиновый «рено», за ним «геленваген», последними тряслись мы с Йованом. Наша следующая остановка была у человека по имени Абдула. В его стилизованном под арабские сказки кафе Йован, Милош и Зоран опрокидывали рюмками какую-то чачу и рассказывали Абдуле, как я ходил на прием к стоматологу. Абдула рассчитывал и на меня, но Йован сделал решительный жест рукой, похожий на тот, каким скидывают со стола посуду:
– Ноу ракия! Ему к доктору…
Поэтому мне принесли графин белого вина. Моя попытка отказаться заставила Йована прислониться ко мне и сообщить, что обижать хозяина в его доме нельзя. В Черногории, по крайней мере.
Через два часа мы вышли на улицу в том состоянии, в котором хорошо ходить в реанимацию, а не в стоматологию. Абдула сел в «рено» Зорана показывать дорогу, и колонна тронулась. "Рено" ехал очень неровно.
Где-то в начале девятого вечера меня завели в помещение, в котором ярко горел свет. Пахло кожей, спиртом и одеколоном с древесными оттенками. Удачное в общем-то сочетание ещё вчера набросало бы мне портрет слегка поддатого джентльмена в лимузине. Меня поместили в жесткое кресло, и я увидел над собой ухоженное лицо. Откуда-то из другой вселенной до меня донесся голос, сообщающий, что это Душан. Я сообщил в ту вселенную, что мне очень приятно. Душан распахнул мой рот руками и как путевой обходчик принялся обстукивать мои зубы какой-то железкой. Когда я выжал звук, он кивнул головой и сказал:
– Надо удалять. Зорица!
На зов из соседней двери появилась рослая баба. Её глаза до краев были заполнены любовью и удовлетворением. Она установила на стеклянный столик две бутылки белого вина и исчезла. Доктор лично разлил всем по стаканам, не забыв и про меня. Я попытался возразить, но он убежденно показал на бутылку и сказал:
– Ракия – не можно, ракия – вау! – пол лицо! Крстач – можно. Крстач – витамины!
Я выпил стакан витаминов, напрягся и приготовился к казни.
– Приходит ко мне одна, – вдруг заговорил Душан, выпрямляясь и клацая щипцами. – И говорит: «Вы не могли бы меня посмотреть, я что-то стала плохо видеть?».
Изображая адекватную реакцию на анекдот, я хмыкнул открытым ртом.
– Я ей говорю: я вас посмотреть могу. Но зачем мне вас посмотреть? Бабушка, говорю я ей, в ваши девяносто два будет нормально, если вы вообще уже ничего не будете видеть. Чего вы хотите в свои девяносто два? С размаху вдевать нитку в иголку? Но посмотрел, – продолжил хороший доктор, посерьезнев. – И что странно. Катаракты нет. Слезопродуцирующий аппарат в норме. Даже пресбиопия отсутствует.
Я немного напрягся и тихо позвал Йована.
– Он сейчас на каком языке говорит?
– На сербском, – пояснил Йован. – Душан же серб.
– А о чем он сейчас говорит?
– Да случай смешной рассказывает, – Йован хохотнул. – Приходит тут к нему одна…
– Достаточно. Он стоматолог?
– Он хороший доктор, – и Йован показал мне большой палец.
– Так вот тётка перепутала и уже неделю ходит в очках мужа! – воскликнул Душан. – А у того минус пять!
Все кроме меня засмеялись. Потом все кроме меня выпили.
– А муж? – выдавил я.
– Что? – встревожился Душан.
– Муж в её очках как видит? Хорошо?
– Помер у неё муж, – вздохнул Душан. – А какое сердце у человека было… Одна беда – спондилоартроз. Что ему только не делал. Ничего не помогало – ни тракции, ни рефлексоиглотерапия.
Мои тревоги вырастали одна за другой.
– Душан хороший доктор, – услышал я голос Абдулы.
– А от чего помер? – не унимался я.
- Кто? – уточнил Душан.
– Ну, этот. С блокадой.
– Да кто его знает. От старости, наверное.
После этой фразы я почти протрезвел.
– Ну, посмотрим… – сказал Душан, заглядывая мне в рот и держа в одной руке клещи, а в другой рюмку. – Пульпит… – И поцокал языком. После этого мне в рот проникло холодное инородное тело и вцепилось в один из зубов металлической челюстью.
Я зажмурился и сжал кулаки. По моим подсчетам, а ходок по стоматологам я бывалый, выдержать нужно было секунд тридцать… Ничего не происходило. Я открыл глаза и увидел, как Душан допивает крстач.
- Узнаю почерк, – заключил он, крякнув и передав Милошу рюмку. Кивнул мне прямо в рот. – Петар Петкович? Узнаю, узнаю...
И вдруг неожиданно взорвался:
- Если ты педеримо, зачем ты людям в рот лезешь?! Лезь туда, где ты специалист! Ты же даже не знаешь, где у людей зубы растут, зачем ты людям в рот лезешь?!
Душан вскочил и стал ходить по кабинету, проклиная гомосексуализм и черногорскую систему налогообложения. Успокоившись, выпил еще. Потом вернулся на стул и взял клещи. Через мгновение я услышал, как в плевательнице цокает вторая половина зуба…
С торчащей изо рта салфеткой возвращался я в отель на скутере... Наверное, я не должен был обратиться в равнодушие, за что-то драться. Чем-то её удивлять, восхищая и притягивая к себе все больше и всё сильнее. Ведь по существу её любовь главное и единственное, что подтверждает моё существование…
Она уйдёт, понял я. Не к кому-то, от меня уйдет. Мы вернемся домой, и она обязательно уйдет. За годы я научился угадывать её поступки по дыханию, по едва заметному движению, по дрожанию ресниц. И сейчас был уверен – этой поездкой закончится мир, который мы построили. И тогда я и спрошу себя – а что дальше?..
Жена сидела на скамейке и слушала живую музыку. Напротив неё мадам в вечернем платье давала Шопена на видавшем виды пианино.
Значит, не показалось, это и вправду был Шопен…
Перед женой стоял нетронутый бокал белого вина. Шопен на берегу моря – нечто невероятное, чарующее… Звуки сходили с клавиш, воспаряли над местом действа, чуть замирали, пропитываясь соленым воздухом и ароматом цветов. И медленно, словно наслаждаясь смыслом своего существования, уходили наверх, к звёздам…
Я присел рядом с женой.
– Помнишь тот вечер? – вдруг спросила она.
…В парке звучал Шопен. Впереди меня шла незнакомая девушка, снег хрустел, пахло хвоей и чуть-чуть «Испаханом». И я уже понимал, что вот так идти мне за ней всю жизнь.
– Вы меня преследуете, – сказала девушка, остановившись.
– Да, – признался я, – но у меня есть смягчающее обстоятельство…
Я хотел сказать ей, что взволнован встречей, но вместо этого увяз в ахинее. Она тогда рассмеялась...
Уже глубокой ночью, точно зная, что не сплю, она спросила:
– Болит?..
– Нет, – солгал я. – Абдула нашел замечательного доктора.
– Абдула?..
– Долго рассказывать, – я помолчал, глядя в синий потолок. – Тебе хорошо здесь?
Она молчала дольше меня.
– Знаешь, я сидела, ждала… И вдруг подумала - как бы я жила, если бы тебя не было? Не знала бы, что ты есть… Ведь я бы жила, правда? И смеялась бы точно также. И радовалась, и любила… Но только без тебя. Но вот час назад… Я просто подумала: буду сидеть, ждать, а он не вернется. Что со мной будет дальше? – я почувствовал, как на моё плечо соскользнула слеза. Словно камушек выпал из её сережки. – Я даже легла, чтоб не упасть… А внизу звучал Шопен. Я спустилась вниз, и ты приехал… Я знала, что ты именно сейчас появишься…
Я нашел в темноте её руку.
– Тебе со мной хорошо?.. – я это скорее почувствовал, чем услышал.
Некоторое время я думал, что ответить…
Я хотел сказать, что сегодня скучал по ней с болью в спине. Что её отсутствие рядом натянуло во мне что-то. Натянуло до боли, да не ослабило и не разорвало, а так и оставило. Словно требуя принять что-то или, напротив, отдать. И за чередой этих мыслей я успел ещё подумать, что если вдруг она исчезнет, – вот так, просто, - я проснусь, а её рядом не будет, уже никогда не будет, – то и разорвет, наверное.
И вдруг отчетливо как никогда понял, что не смогу ответить на этот её вопрос.
– Господи, ты даже сейчас сказать не можешь… – прошептала она и прижалась к моему плечу. Потом дыхание её выровнялось, стало тише, она вздрогнула и заснула. И уже во сне её пальцы сжали мою руку – она снова боялась упасть…
Мне так захотелось посмотреть на неё со стороны, что я осторожно поднялся и отошел к окну. Луна обронила нежную просинь на её лицо и волосы. И в этом волшебном свечении я узнал женщину, от любви к которой во мне снова заскулил щенок.
Какой простой вопрос. Он подразумевал такого же простого ответа. Хорошо ли мне с ней?.. Но мне не с чем сравнить. Я могу лишь сказать, что мне без неё плохо. И исчезни она, то и я тоже исчезну, коль скоро такая несправедливость возможна…
Кажется, только я и она сейчас были в этом мире, но и мы не издавали ни звука. И только море бессмысленно перебирало свои волны у берега. Как заснувшая старуха, качающая колыбель...
Трансфер не впечатлил. Час мы добирались до Ульциня, а водитель попался из разговорчивых. Видимо, следовал инструкции. Всю дорогу он читал какую-то лекцию. То и дело звучала странная фраза «донки хота». Через полчаса у меня заболела голова.
– Его английский ужасен, – не выдержал я.
– Он говорит на черногорском, – отозвалась жена. – Говорит, в Ульцине пираты держали в плену Сервантеса.
– В нашем отеле, разумеется?
– Человек старается. Сделай хотя бы вид.
Я сделал вид. Водитель, бросив на меня взгляд, замолчал. Так я избежал рассказа о черногорском происхождении Дульсинеи Тобосской. У каждой неизвестной местности своя великая история.
По приезде я окинул взглядом местность. Отель как отель, похож на крепость. Номер как номер. Жена потребовала обещание не пить до возвращения в Россию. Я легко поклялся и на следующее утро познал гнев божий: у меня заболел зуб. На ресепшн при помощи горничной удалось выяснить, что стоматолог в Ульцине есть, и меня сейчас к нему отвезут…
Стоматологический кабинет напоминал парикмахерскую. Солнцем нагретое странной формы кресло стояло прямо напротив окна. В углу открытый металлический шкаф, в котором висели странная кожаная сбруя и плеть. Словом, стоматология.
Доктор изучил мой ротовой аппарат, после чего долго слушал меня, согласно кивая. Когда я закончил, он зарядил чем-то шприц и, держа его как бокал, чувственно произнес тост на каком-то языке. С этого момента мне стало ясно, что он не понимает, что и где у меня болит, а я не представляю, от чего он меня будет лечить. Потом мы немного поболтали каждый о своем, и он приступил.
Последний раз такую боль я испытывал, когда ломал мизинец. Сначала раздался треск, словно рядом с моим ухом переломили карандаш, потом что-то застучало в плевательнице. Пошарив языком во рту, я обнаружил осколок скалы.
– И что дальше? – одичав, поинтересовался я.
– Не знамо, – признался доктор. – Велико нагноено.
Листающий журнал портье поднялся со стула и вернул меня в отель. На ресепшн я ещё раз попытался выяснить, к кому меня возили, поскольку кресло напоминало гинекологическое. Девочки переполошились и стали звонить хозяину гостиницы…
Йован появился через минуту и официант принес бутылку белого вина. Жена в номере дожидалась моего возвращения от стоматолога…
– Сейчас мы поедем к настоящему доктору, – пообещал Йован, вынимая из кармана телефон. – Меня не было, поэтому тебя по ошибке отвезли к этому… – и здесь Йован произнес слово, которое упоминается только на мальчишниках и то под утро.
Я поддерживал щеку рукой и наблюдал, как Йован разговаривает по телефону. Таким взглядом смотрят в доменную печь или на расписание поездов. Йован говорил, как разговаривают все черногорцы – рисуя свободной рукой прямо перед собой картину. Говорил, говорил, а меня вдруг пронзила жалость…
Не к ней, не к себе, а к миру, который был так трепетно и нежно нами создан. К этому миру с его традициями, забавными и подчас нелепыми ритуалами, привычками, – так стало его жаль, что где-то у позвоночника, между лопаток, я почувствовал скулящую, как щенок, боль...
Последний год я был уверен, что только чувство долга мешает ей уйти. Чувство ответственности за мужчину, который не умеет платить по счетам, который даже не знает, сколько у него денег – её останавливало. Время сотворило со мной худшее, что могло сотворить с мужчиной – я ушел в себя и позабыл вернуться. Так выглядит тяжелый, утративший лаковую поверхность письменный стол, на котором написан увлекательный роман. И теперь этот роман зачитан, из него выдраны страницы, переплет прохудился… Она снова и снова садилась за этот стол, чтобы сочинить если уж не новую книгу, то хотя бы продолжение старой, но не могла теперь написать и строчки. Герой её романа растерял особенности, составляющие сюжеты любовных историй. Я стал ей неинтересен и послушно привык к этой роли, с каждой новой осенью всё больше ощущая себя виновным за то, что всё это время она могла прожить иначе. Иначе чувствовать, иначе жертвовать, ярче любить и быть любимой…
Вскоре мы засобирались. Йован был настолько участлив, что мне было неловко. Казалось, отель стоит здесь уже несколько веков, и все время до моего приезда здесь царствовал покой. По утрам в саду гуляли нимфы и срывали цветы, роняя с них пыльцу. Соловьи вечерами распевали серенады. Где-то далеко, едва слышно – уж не на том ли берегу Адриатического моря? – звучало фортепиано, это был Шопен, кажется. А тут я со своим нагноено...
Я хотел бы рассказать о дымке на виноградных гроздьях в саду моего отеля. О трогательном прикосновении губ небосвода к зеркалу моря… О незнакомых, но приятных и зарождающих волнующие мысли запахах на улицах … Но скутер мотало по дороге, и каска била меня по ушам.
На одном из светофоров Йован вдруг выехал на встречную полосу, перегородив дорогу «геленвагену», заглушил моторчик и спешился. Как я и предполагал, из джипа вышел мрачный тип с трицепсами, которые привели бы в восторг офицеров антидопингового агентства.
– Это Милош, – сообщил мне Йован.
Около пяти минут он рассказывал Милошу, как мне удаляли зуб. Я так думаю, что об этом. Милош долго и выразительно цокал языком и ощупывал меня взглядами, какими обычно ощупывают знакомого, вернувшегося с похорон родственника.
– Он знает человека, который знает доктора, который хорошо лечит зубы, – вселил в меня надежду Йован.
Мы сели каждый на своё, после чего «геленваген» развернулся и мы последовали за ним. У магазина золотых изделий мы остановились и вошли внутрь. Хозяин обнял каждого, поцеловал, меня тоже.
– Кто это? – спросил я Йована.
– Зоран, хороший человек. Он знает, где найти доктора.
Зоран запер дверь магазина, перевернув на ней табличку так, чтобы closed оказалось снаружи. После чего мы направились в пещеру Али-Бабы. Столько золота в помещении без сигнализации я видел только в фильмах про Джека Воробья. Лавка одновременно являлась и квартирой, что встречается в Черногории, как после я понял, часто, если не повсеместно.
Ковер был мягкий, огромный и яркий. Мы сели на него, и тут же появились две бутылки белого вина. Когда мы их за разговором выпили, жена хозяина принесла ещё две. Всё это время Йован и Милош, перебивая друг друга и споря, рассказывали Зорану, как стоматолог сломал мне зуб. Я так думаю, что об этом. Молодое вино Зорана воссоединилось в круговороте с выпитым в отеле рислингом, я пленительно обмяк. Хотелось лечь в ковер и наблюдать за всеми лежа, поглядывая из-за ворса как из-за травы. Но тут все неожиданно встали.
– Мы сейчас едем к человеку, который знаком с хорошим доктором, – сказал мне Йован.
– Вроде, с человеком, который знает хорошего доктора, был знаком Милош? - попытался выяснить я.
– Там, понимаешь, туда-сюда габим вышло… Человек у сёмур маленько, мы сейчас на другого выйдем, тот ещё лучше.
Через минуту по дороге ехал малиновый «рено», за ним «геленваген», последними тряслись мы с Йованом. Наша следующая остановка была у человека по имени Абдула. В его стилизованном под арабские сказки кафе Йован, Милош и Зоран опрокидывали рюмками какую-то чачу и рассказывали Абдуле, как я ходил на прием к стоматологу. Абдула рассчитывал и на меня, но Йован сделал решительный жест рукой, похожий на тот, каким скидывают со стола посуду:
– Ноу ракия! Ему к доктору…
Поэтому мне принесли графин белого вина. Моя попытка отказаться заставила Йована прислониться ко мне и сообщить, что обижать хозяина в его доме нельзя. В Черногории, по крайней мере.
Через два часа мы вышли на улицу в том состоянии, в котором хорошо ходить в реанимацию, а не в стоматологию. Абдула сел в «рено» Зорана показывать дорогу, и колонна тронулась. "Рено" ехал очень неровно.
Где-то в начале девятого вечера меня завели в помещение, в котором ярко горел свет. Пахло кожей, спиртом и одеколоном с древесными оттенками. Удачное в общем-то сочетание ещё вчера набросало бы мне портрет слегка поддатого джентльмена в лимузине. Меня поместили в жесткое кресло, и я увидел над собой ухоженное лицо. Откуда-то из другой вселенной до меня донесся голос, сообщающий, что это Душан. Я сообщил в ту вселенную, что мне очень приятно. Душан распахнул мой рот руками и как путевой обходчик принялся обстукивать мои зубы какой-то железкой. Когда я выжал звук, он кивнул головой и сказал:
– Надо удалять. Зорица!
На зов из соседней двери появилась рослая баба. Её глаза до краев были заполнены любовью и удовлетворением. Она установила на стеклянный столик две бутылки белого вина и исчезла. Доктор лично разлил всем по стаканам, не забыв и про меня. Я попытался возразить, но он убежденно показал на бутылку и сказал:
– Ракия – не можно, ракия – вау! – пол лицо! Крстач – можно. Крстач – витамины!
Я выпил стакан витаминов, напрягся и приготовился к казни.
– Приходит ко мне одна, – вдруг заговорил Душан, выпрямляясь и клацая щипцами. – И говорит: «Вы не могли бы меня посмотреть, я что-то стала плохо видеть?».
Изображая адекватную реакцию на анекдот, я хмыкнул открытым ртом.
– Я ей говорю: я вас посмотреть могу. Но зачем мне вас посмотреть? Бабушка, говорю я ей, в ваши девяносто два будет нормально, если вы вообще уже ничего не будете видеть. Чего вы хотите в свои девяносто два? С размаху вдевать нитку в иголку? Но посмотрел, – продолжил хороший доктор, посерьезнев. – И что странно. Катаракты нет. Слезопродуцирующий аппарат в норме. Даже пресбиопия отсутствует.
Я немного напрягся и тихо позвал Йована.
– Он сейчас на каком языке говорит?
– На сербском, – пояснил Йован. – Душан же серб.
– А о чем он сейчас говорит?
– Да случай смешной рассказывает, – Йован хохотнул. – Приходит тут к нему одна…
– Достаточно. Он стоматолог?
– Он хороший доктор, – и Йован показал мне большой палец.
– Так вот тётка перепутала и уже неделю ходит в очках мужа! – воскликнул Душан. – А у того минус пять!
Все кроме меня засмеялись. Потом все кроме меня выпили.
– А муж? – выдавил я.
– Что? – встревожился Душан.
– Муж в её очках как видит? Хорошо?
– Помер у неё муж, – вздохнул Душан. – А какое сердце у человека было… Одна беда – спондилоартроз. Что ему только не делал. Ничего не помогало – ни тракции, ни рефлексоиглотерапия.
Мои тревоги вырастали одна за другой.
– Душан хороший доктор, – услышал я голос Абдулы.
– А от чего помер? – не унимался я.
- Кто? – уточнил Душан.
– Ну, этот. С блокадой.
– Да кто его знает. От старости, наверное.
После этой фразы я почти протрезвел.
– Ну, посмотрим… – сказал Душан, заглядывая мне в рот и держа в одной руке клещи, а в другой рюмку. – Пульпит… – И поцокал языком. После этого мне в рот проникло холодное инородное тело и вцепилось в один из зубов металлической челюстью.
Я зажмурился и сжал кулаки. По моим подсчетам, а ходок по стоматологам я бывалый, выдержать нужно было секунд тридцать… Ничего не происходило. Я открыл глаза и увидел, как Душан допивает крстач.
- Узнаю почерк, – заключил он, крякнув и передав Милошу рюмку. Кивнул мне прямо в рот. – Петар Петкович? Узнаю, узнаю...
И вдруг неожиданно взорвался:
- Если ты педеримо, зачем ты людям в рот лезешь?! Лезь туда, где ты специалист! Ты же даже не знаешь, где у людей зубы растут, зачем ты людям в рот лезешь?!
Душан вскочил и стал ходить по кабинету, проклиная гомосексуализм и черногорскую систему налогообложения. Успокоившись, выпил еще. Потом вернулся на стул и взял клещи. Через мгновение я услышал, как в плевательнице цокает вторая половина зуба…
С торчащей изо рта салфеткой возвращался я в отель на скутере... Наверное, я не должен был обратиться в равнодушие, за что-то драться. Чем-то её удивлять, восхищая и притягивая к себе все больше и всё сильнее. Ведь по существу её любовь главное и единственное, что подтверждает моё существование…
Она уйдёт, понял я. Не к кому-то, от меня уйдет. Мы вернемся домой, и она обязательно уйдет. За годы я научился угадывать её поступки по дыханию, по едва заметному движению, по дрожанию ресниц. И сейчас был уверен – этой поездкой закончится мир, который мы построили. И тогда я и спрошу себя – а что дальше?..
Жена сидела на скамейке и слушала живую музыку. Напротив неё мадам в вечернем платье давала Шопена на видавшем виды пианино.
Значит, не показалось, это и вправду был Шопен…
Перед женой стоял нетронутый бокал белого вина. Шопен на берегу моря – нечто невероятное, чарующее… Звуки сходили с клавиш, воспаряли над местом действа, чуть замирали, пропитываясь соленым воздухом и ароматом цветов. И медленно, словно наслаждаясь смыслом своего существования, уходили наверх, к звёздам…
Я присел рядом с женой.
– Помнишь тот вечер? – вдруг спросила она.
…В парке звучал Шопен. Впереди меня шла незнакомая девушка, снег хрустел, пахло хвоей и чуть-чуть «Испаханом». И я уже понимал, что вот так идти мне за ней всю жизнь.
– Вы меня преследуете, – сказала девушка, остановившись.
– Да, – признался я, – но у меня есть смягчающее обстоятельство…
Я хотел сказать ей, что взволнован встречей, но вместо этого увяз в ахинее. Она тогда рассмеялась...
Уже глубокой ночью, точно зная, что не сплю, она спросила:
– Болит?..
– Нет, – солгал я. – Абдула нашел замечательного доктора.
– Абдула?..
– Долго рассказывать, – я помолчал, глядя в синий потолок. – Тебе хорошо здесь?
Она молчала дольше меня.
– Знаешь, я сидела, ждала… И вдруг подумала - как бы я жила, если бы тебя не было? Не знала бы, что ты есть… Ведь я бы жила, правда? И смеялась бы точно также. И радовалась, и любила… Но только без тебя. Но вот час назад… Я просто подумала: буду сидеть, ждать, а он не вернется. Что со мной будет дальше? – я почувствовал, как на моё плечо соскользнула слеза. Словно камушек выпал из её сережки. – Я даже легла, чтоб не упасть… А внизу звучал Шопен. Я спустилась вниз, и ты приехал… Я знала, что ты именно сейчас появишься…
Я нашел в темноте её руку.
– Тебе со мной хорошо?.. – я это скорее почувствовал, чем услышал.
Некоторое время я думал, что ответить…
Я хотел сказать, что сегодня скучал по ней с болью в спине. Что её отсутствие рядом натянуло во мне что-то. Натянуло до боли, да не ослабило и не разорвало, а так и оставило. Словно требуя принять что-то или, напротив, отдать. И за чередой этих мыслей я успел ещё подумать, что если вдруг она исчезнет, – вот так, просто, - я проснусь, а её рядом не будет, уже никогда не будет, – то и разорвет, наверное.
И вдруг отчетливо как никогда понял, что не смогу ответить на этот её вопрос.
– Господи, ты даже сейчас сказать не можешь… – прошептала она и прижалась к моему плечу. Потом дыхание её выровнялось, стало тише, она вздрогнула и заснула. И уже во сне её пальцы сжали мою руку – она снова боялась упасть…
Мне так захотелось посмотреть на неё со стороны, что я осторожно поднялся и отошел к окну. Луна обронила нежную просинь на её лицо и волосы. И в этом волшебном свечении я узнал женщину, от любви к которой во мне снова заскулил щенок.
Какой простой вопрос. Он подразумевал такого же простого ответа. Хорошо ли мне с ней?.. Но мне не с чем сравнить. Я могу лишь сказать, что мне без неё плохо. И исчезни она, то и я тоже исчезну, коль скоро такая несправедливость возможна…
Кажется, только я и она сейчас были в этом мире, но и мы не издавали ни звука. И только море бессмысленно перебирало свои волны у берега. Как заснувшая старуха, качающая колыбель...
