Дождь стучал в окно квартиры на Арбате, заливая осеннюю Москву свинцовым светом. Внутри же царила иная буря. Профессор Семен Ильич, лингвист с взъерошенными, совсем седыми волосами, бился в истерике, тыча пальцем в экран ноутбука.
«Безобразие! Кошмарное, вопиющее безобразие!» – его голос, обычно лекционно-размеренный, взвизгивал от возмущения.
На кухне, заваривая успокоительный чай, вздыхала его внучка Алина. Она уже привыкла к дедовым «находкам». На прошлой неделе он полдня смеялся, обнаружив, что слово «негодяй» изначально означало «негодный к воинской службе». А позавчера чуть не прослезился, рассказывая, что «страдать» раньше значило не мучиться, а попросту «усердно трудиться».
«Алиночка! Иди сюда немедленно! Смотри!» – не унимался профессор.
Алина подошла, положила кружку на стол. На экране был открыт словарь Даля, а рядом – чат современного молодежного форума. Семен Ильич ткнул в строчку из чата: «Завали, дурак, твой пост – полная ху…»
«Видишь?! – профессор был багров. – Они… они это слово везде пишут! Везде! Не понимая… не ведая!»
«Дедуль, – осторожно начала Алина, – ну, это же сейчас просто грубое выражение. С отрицательной окраской».
«Отрицательной?! – Семен Ильич вскочил, забегал по кабинету между стопками книг. – Да оно… оно было нейтральным! Более того! Изначально, на древнерусском, оно означало всего-навсего… “высушенное”! Ху… то есть, сухое! Вот! От глагола “хушить” – высушивать! Хворост, например, или траву для зимнего корма скоту. “Худая трава” – сухая трава! Потом уже стали применять к тощим, высохшим людям, и пошло-поехало… А теперь!..»
Он тяжело опустился в кресло, смахнув со стола пару фолиантов. Алина подняла их, погладила потрепанные корешки. «Деда, ну кто сейчас об этом помнит? Язык живет. Слова обрастают новыми смыслами».
«Живет? – профессор горько усмехнулся. – Он не живет, он калечится! Слово “мерзавец” знаешь? Прекраснейшее слово! От “мерзлый”. Мерзенец – тот, кто окоченел на морозе. А потом так стали называть человека с холодным, черствым сердцем. Поэтично! А теперь это просто ругательство в драке. Или вот… “нелепый”. “Лепота” – это красота. “Нелепый” – значит некрасивый, неуклюжий. А сейчас говорят: “нелепая ситуация”. Ситуация не может быть некрасивой! Она может быть нелепой в первоначальном смысле – нестройной, нескладной!»
Он умолк, глядя в окно на струящийся дождь. Алина села на подлокотник кресла.
«А “прелестный”? – тихо спросила она. – Оно ведь тоже изменилось?»
Семен Ильич вздрогнул, повернулся к ней. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который зажигал аудиторию на лучших лекциях.
«“Прелесть”, Алинка… – его голос стал мягким, задумчивым. – Это же одна из самых страшных и печальных метаморфоз. Корень “лесть”. В древности “прельстить” – значило обмануть, соблазнить ложью, отвратить от истины. “Прелестники” – это еретики, сектанты, которые уводили людей в раскол сладкими речами. “Попасть в прелесть” – впасть в духовное заблуждение. Это было слово-предупреждение, слово-клеймо. А теперь…»
Он махнул рукой в сторону соседней комнаты, где на стене висел постер с улыбающейся балериной и подписью: «Прелестные пуанты».
«Теперь так говорят о чем-то милом, очаровательном. Красота стала обманчивой. Или обман – красивым. Запутались мы в словах, Алинка. Совсем запутались».
Он замолчал, и в тишине кабинета было слышно только тиканье старых настенных часов и шум дождя.
«Знаешь, дед, – осторожно начала Алина, – а я вчера читала переписку Петра I. Он писал своему генералу: “Посылаю тебе еще полк подлых солдат”. Я аж подпрыгнула. Полезла смотреть. Оказалось, “подлый” – от “подол”, низ одежды. То есть, низший слой, простой народ. “Подлые сословия”. И ничего оскорбительного. Просто констатация факта».
Профессор медленно кивнул.
«Да. Было такое. Солдат из крестьян – подлый. Солдат из дворян – не подлый. Все просто. А теперь попробуй кого-нибудь “подлым” назови…»
Алина улыбнулась.
«Так может, в этом и есть сила? Слово – как меч. Им можно защитить, а можно убить. Можно просто констатировать, а можно – оскорбить до глубины души. Оно впитывает в себя всю нашу злость, боль, презрение. И несет этот груз дальше. Но иногда… иногда оно может и исцелить».
Она потянулась к полке, сняла тоненький, потрепанный сборник.
«Вот, смотри. Стихи моего прадеда, твоего отца. Он с фронта писал бабушке. Здесь строчка: “Милая моя, сегодня был тяжелый бой, кругом один негаразд и содом».»
Семен Ильич взял книжку в руки, провел пальцем по пожелтевшей бумаге.
«“Негаразд”… – прошептал он. – От “гразь”, грязь. Беспорядок, неразбериха. Красиво… А “содом” – да, от библейского Содома. Хаос, шум, беспредел. Он так, наверное, про ад на земле и писал… А мы сейчас “содом” утрированно говорим, когда дети шумят или в офисе галдеж».
«Но бабушка, – тихо сказала Алина, – когда читала это письмо, она же понимала. Она чувствовала весь этот ужас, который он вложил в эти старые слова. Они для нее были живыми. Острыми».
Профессор долго смотрел то на стихи, то на внучку. Гнев в его глазах угас, сменившись усталой грустью и… просветлением.
«Ты права, внучка. Они не умирают. Эти смыслы. Они – как слои в археологическом раскопе. Грубое современное значение – верхний, самый свежий слой. А под ним – пласты и пласты прошлого. Тихого, точного, образного. Иногда страшного. Просто чтобы добраться до них, нужно копать. Всем нам нужно копать».
Он подошел к окну. Дождь стихал. Из-за туч выглянул бледный луч солнца, упал на мокрый асфальт.
«Знаешь, что самое “прелестное” во всей этой истории? – обернулся он к Алине. – Что я, старый дурак, сегодня тебе все уши прожужжал, ругаясь на “неправильные” слова. А ведь “дурак” – это…»
Алина рассмеялась, перебив его:
«…прозвище, которое давали младшему сыну в крестьянской семье, чтобы сглазить, защитить от злых духов. Потому что по наследству все равно все старшему доставалось. Так что “дурак” – это зачастую просто любимчик, баловень судьбы».
Семен Ильич засмеялся. Звучно, по-молодому.
«Вот видишь! – воскликнул он. – Все еще не все потеряно! Пока есть кому эти слои помнить и раскапывать… Пока есть кому передавать. Идем, я тебе покажу, что такое “остолоп” на самом деле. Это про столбы межевые, а не про глупость!»
И он потянул ее к полкам, к своим сокровищам, где под грузом бумаг и чернил спали тысячи слов, ждавших своего часа, чтобы сбросить бранную оболочку и на миг явить миру свое забытое, изначальное лицо.